ТРАВМЫ МУЖЕСТВЕННОСТИ
от «сына матери», семейных сценариев, культурных стереотипов - к самому себе
Статистика неумолима: мужчины в среднем живут на 10–12 лет меньше женщин, в разы чаще совершают самоубийства, умирают от инфарктов и алкоголя, заполняют тюрьмы и гибнут на войнах.
Они реже обращаются к врачам, почти не ходят к психологам и не умеют говорить о чувствах. А когда пытаются — часто не находят слов..
О проблемах женщин говорят чаще. О том, как трудно быть женщиной в мире, современных патриархальных ценностей.
Женщины составляют около 70–80% клиентов психологов и при этом 80–90% самих психологов - тоже женщины. О психологии мужчин так же говорят преимущественно женщины.
Книжные полки ломятся от литературы о женской самооценке, раскрытию женственности, в то время как мужская душа остается "terra incognita" — территорией неизведанного.
Эта статья - попытка положить на эту неравную чашу весов современной гендерной психологии небольшой вклад.
Мы поговорим о специфических мужских проблемах. Поговорим о том, что влияет на развитие мальчиков, подростков и молодых людей.
Поговорим о биологии и истории, о психоанализе и мифах, о полярности мужского и женского и о том, можно ли сегодня мужчине обрести доступ к подлинной мужественности.
Они реже обращаются к врачам, почти не ходят к психологам и не умеют говорить о чувствах. А когда пытаются — часто не находят слов..
О проблемах женщин говорят чаще. О том, как трудно быть женщиной в мире, современных патриархальных ценностей.
Женщины составляют около 70–80% клиентов психологов и при этом 80–90% самих психологов - тоже женщины. О психологии мужчин так же говорят преимущественно женщины.
Книжные полки ломятся от литературы о женской самооценке, раскрытию женственности, в то время как мужская душа остается "terra incognita" — территорией неизведанного.
Эта статья - попытка положить на эту неравную чашу весов современной гендерной психологии небольшой вклад.
Мы поговорим о специфических мужских проблемах. Поговорим о том, что влияет на развитие мальчиков, подростков и молодых людей.
Поговорим о биологии и истории, о психоанализе и мифах, о полярности мужского и женского и о том, можно ли сегодня мужчине обрести доступ к подлинной мужественности.
Мужественность в культуре и социуме - социальный конструкт, набор ожиданий, предписаний и запретов.
В зависимости от культуры набор качеств варьируется: от брутального воина-защитника до утонченного интеллектуала и созерцателя.
В зависимости от культуры набор качеств варьируется: от брутального воина-защитника до утонченного интеллектуала и созерцателя.
МУЖЕСТВЕННОСТЬ
В западном обществе мужественность традиционно определялась через силу, контроль, экспансию, достижения, выносливость, готовность к самопожертвованию и гетеросексуальную активность.
Это то, что социологи называют «гегемонной маскулинностью» — доминирующим идеалом.
В стереотипном обществе противоположность мужественности — всё, что часто маркируется как «женственное»:
· Слабость
· Эмоциональность
· Уязвимость
· Зависимость
· Пассивность
· Нежность
· Страх
· Потребность в помощи
Любое проявление подобных качеств у мужчины воспринимается как недостаточная мужественность. Отсюда запрет на «женское» и стремление к доказательству, что ты «настоящий мужик».
Понятие мужественности в культуре определяется через фаллоцентричность: мужчина = тот, кто «имеет» (власть, статус, контроль, потенцию), кто является активным субъектом, мерой всех вещей.
В западном обществе мужественность традиционно определялась через силу, контроль, экспансию, достижения, выносливость, готовность к самопожертвованию и гетеросексуальную активность.
Это то, что социологи называют «гегемонной маскулинностью» — доминирующим идеалом.
В стереотипном обществе противоположность мужественности — всё, что часто маркируется как «женственное»:
· Слабость
· Эмоциональность
· Уязвимость
· Зависимость
· Пассивность
· Нежность
· Страх
· Потребность в помощи
Любое проявление подобных качеств у мужчины воспринимается как недостаточная мужественность. Отсюда запрет на «женское» и стремление к доказательству, что ты «настоящий мужик».
Понятие мужественности в культуре определяется через фаллоцентричность: мужчина = тот, кто «имеет» (власть, статус, контроль, потенцию), кто является активным субъектом, мерой всех вещей.
Фаллоцентричность — мировоззрение, в котором мужское начало (мужские ценности, тело, взгляд) принимается большинством за эталонную норму. Противоположное ( женское) определяется через его отсутствие или недостаточность.
Фаллоцентричность в культуре - делает мужское «человеческим вообще», а женское — как вторичное.
Язык, история, наука, искусство долгое время писались с мужским голосом и с мужской позиции. «Человек» (men) в культуре по умолчанию — мужчина (врач, ученый, герой, творец), женщина же - дополнение.
Отсюда: женская психология, женское тело, женское лидерство словно изучаются отдельно, в то время как мужское - универсальное.
Фаллоцентричность давит на мужчину не меньше, чем на женщину. Если мужское — это «норма», то мужчина обязан этой норме соответствовать. Он должен быть воплощением силы, активности, потенции, экспенсии. Отклонение - слабость, неуверенность, нежность, уязвимость — воспринимается как провал, выпадение из категории.
Последствия:
Фаллоцентричность концептуализирует мужчину как функцию.
Фаллоцентричность в культуре - делает мужское «человеческим вообще», а женское — как вторичное.
Язык, история, наука, искусство долгое время писались с мужским голосом и с мужской позиции. «Человек» (men) в культуре по умолчанию — мужчина (врач, ученый, герой, творец), женщина же - дополнение.
Отсюда: женская психология, женское тело, женское лидерство словно изучаются отдельно, в то время как мужское - универсальное.
Фаллоцентричность давит на мужчину не меньше, чем на женщину. Если мужское — это «норма», то мужчина обязан этой норме соответствовать. Он должен быть воплощением силы, активности, потенции, экспенсии. Отклонение - слабость, неуверенность, нежность, уязвимость — воспринимается как провал, выпадение из категории.
Последствия:
- Мужчина не должен обращать внимания на эмоциональные переживания
- Его ценность измеряется достижениями, статусом, способностью «иметь» и «мочь»
- Потребность в заботе — под запретом
- Страх не соответствовать, оказаться «кастратом» в символическом смысле
Фаллоцентричность концептуализирует мужчину как функцию.
Мужчина не просто подавляет чувства - он теряет возможность слышать и понимать себя. Он лишается внутреннего навигатора - способности распознавать то, чего хочет и чего не хочет.
Ценой за подавление феминной части себя становится утрата связи с истинными желаниями, потребностями, интуицией. Остается только опора на рацио.
Ценой за подавление феминной части себя становится утрата связи с истинными желаниями, потребностями, интуицией. Остается только опора на рацио.
РАСЩЕПЛЕНИЕ
Установка - «мужчина не должен обладать феминными качествами» - формирует стратегию подавления чувств.
С детства мальчик усваивает: уязвимость, страх, печаль, нежность - под запретом.
Их нельзя ни проявлять, ни быть с ними в контакте.
В результате формируется глубокий внутренний раскол: снаружи — малоэмоциональное поведение, «настоящий мужик», который всё терпит и не жалуется.
А внутри — подавленные, загнанные в тень чувства. Они копятся годами, прорываясь неожиданными вспышками гнева, психосоматикой, депрессией или зависимостями.
Психика такого мужчины выстраивает мощную систему защитных механизмов.
Первый и основной - вытеснение: нежелательные эмоции просто убираются из сознания, но продолжая влиять из бессознательного.
Изоляция аффекта отделяет переживание от его эмоциональной составляющей: событие помнится, но чувства к нему заблокированы.
Следом включается рационализация - мужчина объясняет свои поступки логикой (в то время на его поведение могут влиять неосознаваемые аффекты и конфликты).
Интеллектуализация позволяет отстраненно философствовать о природе реальности, не переживая ее непосредственно.
Проекция переносит собственные подавленные эмоции на других: это не я фрустрирован, это мир несправедлив; не мне трудно, а никто не хочет брать ответственность.
И наконец — соматизация, когда непрожитые чувства мужчин говорят языком тела: напряжение, хронических болей, психосоматики. Все эти механизмы работают на фасад «настоящего мужчины», оставляя внутри жить своей жизнью то, что не приемлемо.
Установка - «мужчина не должен обладать феминными качествами» - формирует стратегию подавления чувств.
С детства мальчик усваивает: уязвимость, страх, печаль, нежность - под запретом.
Их нельзя ни проявлять, ни быть с ними в контакте.
В результате формируется глубокий внутренний раскол: снаружи — малоэмоциональное поведение, «настоящий мужик», который всё терпит и не жалуется.
А внутри — подавленные, загнанные в тень чувства. Они копятся годами, прорываясь неожиданными вспышками гнева, психосоматикой, депрессией или зависимостями.
Психика такого мужчины выстраивает мощную систему защитных механизмов.
Первый и основной - вытеснение: нежелательные эмоции просто убираются из сознания, но продолжая влиять из бессознательного.
Изоляция аффекта отделяет переживание от его эмоциональной составляющей: событие помнится, но чувства к нему заблокированы.
Следом включается рационализация - мужчина объясняет свои поступки логикой (в то время на его поведение могут влиять неосознаваемые аффекты и конфликты).
Интеллектуализация позволяет отстраненно философствовать о природе реальности, не переживая ее непосредственно.
Проекция переносит собственные подавленные эмоции на других: это не я фрустрирован, это мир несправедлив; не мне трудно, а никто не хочет брать ответственность.
И наконец — соматизация, когда непрожитые чувства мужчин говорят языком тела: напряжение, хронических болей, психосоматики. Все эти механизмы работают на фасад «настоящего мужчины», оставляя внутри жить своей жизнью то, что не приемлемо.
В большинстве культур мира от мужчины требуют: будь сильным, готовым к атаке.
Эти "настройки" вписаны в негласный "кодекс мужественности" настолько глубоко, что альтернатива исключена.
В таких культурах, как спартанская или средневековая самурайская, мальчик с детства не имел права самостоятельно выбирать свою судьбу - он был воином по рождению, и любое уклонение от этого пути каралось презрением, изгнанием или даже смертью.
В традиционных обществах Папуа - Новой Гвинеи, например у племен самбия, мальчиков подвергали жесточайшим ритуалам возрастной инициации, чтобы воспитать бесстрашного воина.
В военизированных субкультурах современности - от кавказских горских народов до определенных криминальных или спортивных сообществ — этот императив тоже жив: мужчина обязан быть жестким, опасным для врагов, готовым немедленно применить силу.
Проблема в том, что не все мальчики рождаются воинами. Есть те, кто по своей природе более чувствителен, склонен к интеллектуальному познанию мира, творчеству и т.д.
Эти "настройки" вписаны в негласный "кодекс мужественности" настолько глубоко, что альтернатива исключена.
В таких культурах, как спартанская или средневековая самурайская, мальчик с детства не имел права самостоятельно выбирать свою судьбу - он был воином по рождению, и любое уклонение от этого пути каралось презрением, изгнанием или даже смертью.
В традиционных обществах Папуа - Новой Гвинеи, например у племен самбия, мальчиков подвергали жесточайшим ритуалам возрастной инициации, чтобы воспитать бесстрашного воина.
В военизированных субкультурах современности - от кавказских горских народов до определенных криминальных или спортивных сообществ — этот императив тоже жив: мужчина обязан быть жестким, опасным для врагов, готовым немедленно применить силу.
Проблема в том, что не все мальчики рождаются воинами. Есть те, кто по своей природе более чувствителен, склонен к интеллектуальному познанию мира, творчеству и т.д.
МУЖСКОЕ И ЖЕНСКОЕ
Сама природа человеческого мышления трагически дуальна: чтобы понять мир, мы вынуждены его рассекать. Слово — это всегда некий акт насилия над целостностью. Называя предмет, мы отделяем его от фона, проводим границу, создаем иерархию. Мы не можем мыслить иначе, как через различение: свет и тьма, верх и низ, жизнь и смерть. И самая древняя, самая архетипическая из этих рассекающих линий — линия между мужским и женским.
Еще до того, как мы стали философами или психологами, мы уже были захвачены этой полярностью. Она пронизывает мифы, языки, ритуалы и бессознательное. Мужское и женское — это не просто биологические категории, это принципы описания реальности.
Мужское традиционно связывается с формой, действием, логосом, вертикальным развитием, законом. Женское с материей, принятием, эросом, землей, нисхождением в глубину, хаосом, который рождает новый порядок.
Важно понимать: эти категории не описывают конкретных мужчин и женщин, они описывают два полюса, два способа быть в мире, которые сосуществуют в каждом из нас и в каждой культуре.
Но поскольку мышление не может удержать два полюса одновременно, не впадая в парадокс, история человечества, это история борьбы за доминирование одного принципа над другим.
И в этой борьбе мужское начало долгое время объявляло себя «нормой», а женское - «отклонением» или «недомужским».
Но полярности существуют не для войны. Она существуют для напряжения, которое рождает энергию и целостность. Как плюс и минус в батарейке.
Первая фундаментальная травма «мужского», это травма определения. Которая часто может ограничивать представления мужчин о самих себе.
Сама природа человеческого мышления трагически дуальна: чтобы понять мир, мы вынуждены его рассекать. Слово — это всегда некий акт насилия над целостностью. Называя предмет, мы отделяем его от фона, проводим границу, создаем иерархию. Мы не можем мыслить иначе, как через различение: свет и тьма, верх и низ, жизнь и смерть. И самая древняя, самая архетипическая из этих рассекающих линий — линия между мужским и женским.
Еще до того, как мы стали философами или психологами, мы уже были захвачены этой полярностью. Она пронизывает мифы, языки, ритуалы и бессознательное. Мужское и женское — это не просто биологические категории, это принципы описания реальности.
Мужское традиционно связывается с формой, действием, логосом, вертикальным развитием, законом. Женское с материей, принятием, эросом, землей, нисхождением в глубину, хаосом, который рождает новый порядок.
Важно понимать: эти категории не описывают конкретных мужчин и женщин, они описывают два полюса, два способа быть в мире, которые сосуществуют в каждом из нас и в каждой культуре.
Но поскольку мышление не может удержать два полюса одновременно, не впадая в парадокс, история человечества, это история борьбы за доминирование одного принципа над другим.
И в этой борьбе мужское начало долгое время объявляло себя «нормой», а женское - «отклонением» или «недомужским».
Но полярности существуют не для войны. Она существуют для напряжения, которое рождает энергию и целостность. Как плюс и минус в батарейке.
Первая фундаментальная травма «мужского», это травма определения. Которая часто может ограничивать представления мужчин о самих себе.
ИССЛЕДОВАТЕЛИ МУЖСКОЙ ПСИХОЛОГИИ
Вдумчивое осмысление мужской психики и "травм мужественности" стало возможным благодаря работе целой плеяды исследователей, работавших на стыке глубинной психологии, культурной антропологии и социальных наук.
Ключевой фигурой здесь, безусловно, является Джеймс Холлис - юнгианский аналитик, чья книга «Под тенью Сатурна» стала фундаментальным трудом о мужской идентичности, основных внутренних конфликтах и пути к зрелости.
Холлис исследует, как архетипические фигуры отца и матери формируют мужскую психику, и почему современный мужчина так часто оказывается «эмоциональным сиротой», живущим не своей жизнью.
Не менее важен вклад американского поэта и мифолога Роберта Блая, который в своей культовой работе «Железный Джон» обратился к утраченным ритуалам мужской инициации и образу «дикого мужчины» , архетипической силы, подавленной индустриальной цивилизацией.
Блай, опираясь на сказки и мифологию, показал, как индустриальная революция лишила мальчиков контакта со старшими наставниками и связи с глубинной мужской природой.
С совершенно иной стороны подходит к вопросу российско-американский антрополог Сергей Ушакин, который в своей концепции «видимости мужественности» анализирует маскулинность как перформативный феномен, то есть как набор показательных, инсценированных практик, рассчитанных на внешнего зрителя и часто имеющих иллюзорный, символический характер.
Наконец, важный вклад в понимание психоаналитических оснований мужского вносит французская школа: Маркос Зафиропулос, опираясь на Лакана и Леви-Стросса, рассматривает мужское господство как «клиническую фигуру власти», укорененную в структурах языка и социального обмена.
Вместе эти исследователи - от юнгианского мифолога до социального антрополога и лакановского психоаналитика - создают объемную картину.
Обретение подлинной мужественности предстает как сложный, болезненный и одновременно сакральный путь становления, требующий от каждого мужчины храбрости быть собой.
Вдумчивое осмысление мужской психики и "травм мужественности" стало возможным благодаря работе целой плеяды исследователей, работавших на стыке глубинной психологии, культурной антропологии и социальных наук.
Ключевой фигурой здесь, безусловно, является Джеймс Холлис - юнгианский аналитик, чья книга «Под тенью Сатурна» стала фундаментальным трудом о мужской идентичности, основных внутренних конфликтах и пути к зрелости.
Холлис исследует, как архетипические фигуры отца и матери формируют мужскую психику, и почему современный мужчина так часто оказывается «эмоциональным сиротой», живущим не своей жизнью.
Не менее важен вклад американского поэта и мифолога Роберта Блая, который в своей культовой работе «Железный Джон» обратился к утраченным ритуалам мужской инициации и образу «дикого мужчины» , архетипической силы, подавленной индустриальной цивилизацией.
Блай, опираясь на сказки и мифологию, показал, как индустриальная революция лишила мальчиков контакта со старшими наставниками и связи с глубинной мужской природой.
С совершенно иной стороны подходит к вопросу российско-американский антрополог Сергей Ушакин, который в своей концепции «видимости мужественности» анализирует маскулинность как перформативный феномен, то есть как набор показательных, инсценированных практик, рассчитанных на внешнего зрителя и часто имеющих иллюзорный, символический характер.
Наконец, важный вклад в понимание психоаналитических оснований мужского вносит французская школа: Маркос Зафиропулос, опираясь на Лакана и Леви-Стросса, рассматривает мужское господство как «клиническую фигуру власти», укорененную в структурах языка и социального обмена.
Вместе эти исследователи - от юнгианского мифолога до социального антрополога и лакановского психоаналитика - создают объемную картину.
Обретение подлинной мужественности предстает как сложный, болезненный и одновременно сакральный путь становления, требующий от каждого мужчины храбрости быть собой.
МУЖСКИЕ ИНИЦИАЦИИ
Понимание мужественности в разных культурах это принципиально разные способы быть мужчиной. Антропологическое исследование Дэвида Гилмора «Становление мужественности» показало, что в большинстве культур мира мужественность не является автоматическим следствием биологического пола, а представляет собой достигаемый статус, который нужно заслужить через испытания, ритуалы и доказательства.
Древние ритуалы мужских посвящений (инициаций) представляли собой универсальный механизм трансформации, без которого ни один мальчик не мог стать полноправным членом общества.
Сначала мальчика насильственно изымали из материнского мира — часто в прямом смысле уводили из дома, запрещали любые контакты с женщинами, обривали голову и украшали тело.
Затем наступал самый сложный этап — период испытаний, который Виктор Тернер назвал «пороговым состоянием» (limen - лименальным), когда неофит уже не ребенок, но еще не мужчина, и находился в символическом пространстве между мирами.
В это время мальчиков подвергали физическим и психологическим испытаниям.
У некоторых народов, например у австралийских аборигенов, инициация длилась годами и включала обучение священным мифам, тайным языкам и сложным ритуалам, недоступным женщинам и детям.
С точки зрения глубинной психологии, все эти ритуалы выполняли одну задачу: помочь мальчику символически "умереть" в прежнем качестве и родиться заново — уже мужчиной, способным выносить боль, страх, ответственность и связь с сакральным. Как писал Мирча Элиаде, инициация раскрывала перед неофитом три главных откровения: священного, смерти и сексуальности — то есть всего того, что остается за порогом детского сознания и что необходимо для полноценной взрослой жизни .
Главная идея древних инициаций мальчиков заключалась в одном: помочь ему отделиться от идентичности инфантильного «сына матери» и раскрыть природу собственного могущества. Через разделение с комфортом привычного мира и контроля родителя (в особенности опекающей матери) мальчик раскрывал внутренние опоры. Сегодня этой инициации нет, и многие мужчины так и остаются в детской позиции, бесконечно ищущими комфорт, не знающими своей силы и не верящими в своё право быть отдельными.
Гилмор обнаружил удивительное сходство в том, как разные общества (от средиземноморских рыбаков до воинов Самбии в Папуа — Новой Гвинее) конструируют идеал мужчины: это практически всегда про силу, риск, агрессию, сексуальную инициативу и, что парадоксально, про готовность к самопожертвованию ради общины .
Однако существуют и поразительные исключения — например, таитяне или семанги Малайзии, где мужчинам разрешено и даже предписано быть пассивными, неагрессивными и эмоционально открытыми, что полностью разрушает западные стереотипы.
Современные исследования добавляют к этой картине новый слой: недавнее масштабное исследование 15 стран (на 2025) показало, что понимание «немужественности» напрямую связано с уровнем гендерного равенства в обществе. В странах с высоким уровнем гендерного равенства (Норвегия, Германия) «немужественным» считается физическое сходство с женщиной - макияж, женственная одежда.
А в странах с низким уровнем равенства (Пакистан, Марокко) «потерять мужское лицо» можно через насилие над женщиной — то есть через нарушение патриархального кодекса защиты «своих» женщин .
Восточная Азия предлагает еще одну уникальную модель — так называемую «мягкую маскулинность» , особенно популярную в Китае, Японии и Корее.
Здесь высоко ценится эстетизированный, ухоженный, чувствительный мужской образ, восходящий к древнему идеалу образованного ученого-мужчины и усиленный современной индустрией развлечений.
Таким образом, мужественность предстает как культурный конструкт, варьирующийся от воина-аскета до утонченного эстета, и эти вариации говорят нам не столько о мужчинах, сколько о ценностях, потребностях и социальных процессах внутри конкретного общества.
Понимание мужественности в разных культурах это принципиально разные способы быть мужчиной. Антропологическое исследование Дэвида Гилмора «Становление мужественности» показало, что в большинстве культур мира мужественность не является автоматическим следствием биологического пола, а представляет собой достигаемый статус, который нужно заслужить через испытания, ритуалы и доказательства.
Древние ритуалы мужских посвящений (инициаций) представляли собой универсальный механизм трансформации, без которого ни один мальчик не мог стать полноправным членом общества.
Сначала мальчика насильственно изымали из материнского мира — часто в прямом смысле уводили из дома, запрещали любые контакты с женщинами, обривали голову и украшали тело.
Затем наступал самый сложный этап — период испытаний, который Виктор Тернер назвал «пороговым состоянием» (limen - лименальным), когда неофит уже не ребенок, но еще не мужчина, и находился в символическом пространстве между мирами.
В это время мальчиков подвергали физическим и психологическим испытаниям.
У некоторых народов, например у австралийских аборигенов, инициация длилась годами и включала обучение священным мифам, тайным языкам и сложным ритуалам, недоступным женщинам и детям.
С точки зрения глубинной психологии, все эти ритуалы выполняли одну задачу: помочь мальчику символически "умереть" в прежнем качестве и родиться заново — уже мужчиной, способным выносить боль, страх, ответственность и связь с сакральным. Как писал Мирча Элиаде, инициация раскрывала перед неофитом три главных откровения: священного, смерти и сексуальности — то есть всего того, что остается за порогом детского сознания и что необходимо для полноценной взрослой жизни .
Главная идея древних инициаций мальчиков заключалась в одном: помочь ему отделиться от идентичности инфантильного «сына матери» и раскрыть природу собственного могущества. Через разделение с комфортом привычного мира и контроля родителя (в особенности опекающей матери) мальчик раскрывал внутренние опоры. Сегодня этой инициации нет, и многие мужчины так и остаются в детской позиции, бесконечно ищущими комфорт, не знающими своей силы и не верящими в своё право быть отдельными.
Гилмор обнаружил удивительное сходство в том, как разные общества (от средиземноморских рыбаков до воинов Самбии в Папуа — Новой Гвинее) конструируют идеал мужчины: это практически всегда про силу, риск, агрессию, сексуальную инициативу и, что парадоксально, про готовность к самопожертвованию ради общины .
Однако существуют и поразительные исключения — например, таитяне или семанги Малайзии, где мужчинам разрешено и даже предписано быть пассивными, неагрессивными и эмоционально открытыми, что полностью разрушает западные стереотипы.
Современные исследования добавляют к этой картине новый слой: недавнее масштабное исследование 15 стран (на 2025) показало, что понимание «немужественности» напрямую связано с уровнем гендерного равенства в обществе. В странах с высоким уровнем гендерного равенства (Норвегия, Германия) «немужественным» считается физическое сходство с женщиной - макияж, женственная одежда.
А в странах с низким уровнем равенства (Пакистан, Марокко) «потерять мужское лицо» можно через насилие над женщиной — то есть через нарушение патриархального кодекса защиты «своих» женщин .
Восточная Азия предлагает еще одну уникальную модель — так называемую «мягкую маскулинность» , особенно популярную в Китае, Японии и Корее.
Здесь высоко ценится эстетизированный, ухоженный, чувствительный мужской образ, восходящий к древнему идеалу образованного ученого-мужчины и усиленный современной индустрией развлечений.
Таким образом, мужественность предстает как культурный конструкт, варьирующийся от воина-аскета до утонченного эстета, и эти вариации говорят нам не столько о мужчинах, сколько о ценностях, потребностях и социальных процессах внутри конкретного общества.
Как отмечал классик антропологии Арнольд ван Геннеп, все обряды перехода строились по единой трехчастной схеме: отделение, трансформация и возвращение.
Феномен «неотпущенных мальчиков» берет начало в психологическом симбиозе с матерью, который закрепляется через послания: «Я так тебя люблю, нам никто не нужен», «Ты — мой самый главный защитник», «Сын — единственный мужчина в моей жизни», «Ты же никогда не оставишь мамочку…».
Формально отец может присутствовать, но психологически мать и сын становятся «двумя самыми главными людьми» друг для друга, вытесняя всех остальных.
Вырастая, такие мужчины оказываются неспособны к сепарации: отделиться для них значит предать, а попытка построить личную жизнь неизбежно вызывает глубочайшее чувство вины. Понятия «личного пространства» у них не сформировано — всегда было только «мы с мамой». Своей семьей они продолжают считать семью матери, а жена, если появляется, существует на периферии, по остаточному принципу.
Матери таких сыновей часто транслируют внешнее невмешательство, но в глубине души знают: сын никуда не ушел. Трагедия разворачивается в полной мере, когда уходит мама — «неотпущенный мальчик» часто следует за ней через болезни, травмы или зависимости, выполняя данное в детстве обещание: «Ты же никогда не оставишь мамочку…»
Формально отец может присутствовать, но психологически мать и сын становятся «двумя самыми главными людьми» друг для друга, вытесняя всех остальных.
Вырастая, такие мужчины оказываются неспособны к сепарации: отделиться для них значит предать, а попытка построить личную жизнь неизбежно вызывает глубочайшее чувство вины. Понятия «личного пространства» у них не сформировано — всегда было только «мы с мамой». Своей семьей они продолжают считать семью матери, а жена, если появляется, существует на периферии, по остаточному принципу.
Матери таких сыновей часто транслируют внешнее невмешательство, но в глубине души знают: сын никуда не ушел. Трагедия разворачивается в полной мере, когда уходит мама — «неотпущенный мальчик» часто следует за ней через болезни, травмы или зависимости, выполняя данное в детстве обещание: «Ты же никогда не оставишь мамочку…»
МАТЕРИНСКИЙ КОМПЛЕКС
Почему древние культуры стремились своевременно психологически разделить мать и сына? Перевести мальчика на "мужскую сторону"? В чем они видели опасность чрезмерной власти родительницы над сыном?
Прежде чем стать мужчиной, каждый мальчик — сын своей матери. И эта первичная связь становится не просто первыми отношениями в его жизни, а той матрицей, через которую он впоследствии будет воспринимать себя, других людей и весь мир.
Именно в отношениях с матерью формируется базовая модель привязанности: узнает ли он, что мир безопасен и отзывчив, или что на любовь нужно заслужить право; почувствует ли он себя ценным просто за факт существования, или усвоит, что его мнение ничего не значит. Мать — это первое зеркало, в котором мальчик видит свое отражение, и качество этого зеркала определяет, каким он вырастет.
Но «материнский комплекс» — понятие сложное и многоликое: он формируется не только через гиперопеку и симбиоз, но и через любую травму в отношениях с матерью.
Если мальчик был нежеланным, он вырастает с глубинным чувством, что его присутствие в мире — ошибка, и всю жизнь пытается доказать право на существование через достижения или, наоборот, бессознательно разрушает себя.
Если мать рано умерла или ушла, он может застыть в вечном ожидании возвращения, бояться привязываться к женщинам (чтобы снова не потерять) или, напротив, отчаянно искать в каждой партнерше ту, кто заполнит зияющую пустоту.
Если мать была эмоционально холодной, отвергающей или жестокой, он усваивает: близость опасна, женщинам нельзя доверять, его чувства никому не нужны. Вырастая, такой мужчина либо сам становится холодным и недоступным, либо бессознательно выбирает таких же холодных женщин, пытаясь заслужить любовь, которую недополучил в детстве.
Если мать была неуравновешенной, истеричной, непредсказуемой — то сегодня любящей, завтра отвергающей, — он вырастает в состоянии хронической тревоги, не понимая, чего ждать от близости, и часто сам воспроизводит эти «качели» в отношениях, то приближая, то отталкивая партнершу.
Если мать была инфантильной, беспомощной, зависимой, мальчик с детства усваивает роковой сценарий: «я должен спасать, тянуть, быть опорой, иначе она пропадет». Он становится «мужем для своей матери», неся непосильную ношу, и во взрослой жизни притягивает таких же «спасаемых» женщин, не умея построить партнерские отношения на равных.
Если мать была психически больна или страдала тяжелыми зависимостями, ее поведение было непредсказуемым и пугающим — у мальчика может сформироваться глубочайшее недоверие к миру, страх сойти с ума самому, или же он выберет профессию «спасателя» (врача, психолога), пытаясь контролировать тот хаос, с которым столкнулся в детстве.
В каждом из этих случаев материнский комплекс становится не просто воспоминанием о матери, а той призмой, через которую взрослый мужчина смотрит на всех женщин: он либо ищет в них ту, что залечит его детские раны (и неизбежно разочаровывается), либо боится их до такой степени, что бессознательно разрушает любую близость, либо повторяет сценарий, в котором отношения всегда означают боль, контроль, спасение или потерю. Так или иначе, первая женщина в жизни мужчины определяет всех последующих — пока он не осознает эту связь и не начнет исцелять ту часть себя, которая так и осталась маленьким мальчиком, жаждущим материнской любви.
Почему древние культуры стремились своевременно психологически разделить мать и сына? Перевести мальчика на "мужскую сторону"? В чем они видели опасность чрезмерной власти родительницы над сыном?
Прежде чем стать мужчиной, каждый мальчик — сын своей матери. И эта первичная связь становится не просто первыми отношениями в его жизни, а той матрицей, через которую он впоследствии будет воспринимать себя, других людей и весь мир.
Именно в отношениях с матерью формируется базовая модель привязанности: узнает ли он, что мир безопасен и отзывчив, или что на любовь нужно заслужить право; почувствует ли он себя ценным просто за факт существования, или усвоит, что его мнение ничего не значит. Мать — это первое зеркало, в котором мальчик видит свое отражение, и качество этого зеркала определяет, каким он вырастет.
Но «материнский комплекс» — понятие сложное и многоликое: он формируется не только через гиперопеку и симбиоз, но и через любую травму в отношениях с матерью.
Если мальчик был нежеланным, он вырастает с глубинным чувством, что его присутствие в мире — ошибка, и всю жизнь пытается доказать право на существование через достижения или, наоборот, бессознательно разрушает себя.
Если мать рано умерла или ушла, он может застыть в вечном ожидании возвращения, бояться привязываться к женщинам (чтобы снова не потерять) или, напротив, отчаянно искать в каждой партнерше ту, кто заполнит зияющую пустоту.
Если мать была эмоционально холодной, отвергающей или жестокой, он усваивает: близость опасна, женщинам нельзя доверять, его чувства никому не нужны. Вырастая, такой мужчина либо сам становится холодным и недоступным, либо бессознательно выбирает таких же холодных женщин, пытаясь заслужить любовь, которую недополучил в детстве.
Если мать была неуравновешенной, истеричной, непредсказуемой — то сегодня любящей, завтра отвергающей, — он вырастает в состоянии хронической тревоги, не понимая, чего ждать от близости, и часто сам воспроизводит эти «качели» в отношениях, то приближая, то отталкивая партнершу.
Если мать была инфантильной, беспомощной, зависимой, мальчик с детства усваивает роковой сценарий: «я должен спасать, тянуть, быть опорой, иначе она пропадет». Он становится «мужем для своей матери», неся непосильную ношу, и во взрослой жизни притягивает таких же «спасаемых» женщин, не умея построить партнерские отношения на равных.
Если мать была психически больна или страдала тяжелыми зависимостями, ее поведение было непредсказуемым и пугающим — у мальчика может сформироваться глубочайшее недоверие к миру, страх сойти с ума самому, или же он выберет профессию «спасателя» (врача, психолога), пытаясь контролировать тот хаос, с которым столкнулся в детстве.
В каждом из этих случаев материнский комплекс становится не просто воспоминанием о матери, а той призмой, через которую взрослый мужчина смотрит на всех женщин: он либо ищет в них ту, что залечит его детские раны (и неизбежно разочаровывается), либо боится их до такой степени, что бессознательно разрушает любую близость, либо повторяет сценарий, в котором отношения всегда означают боль, контроль, спасение или потерю. Так или иначе, первая женщина в жизни мужчины определяет всех последующих — пока он не осознает эту связь и не начнет исцелять ту часть себя, которая так и осталась маленьким мальчиком, жаждущим материнской любви.
Сын - первая и самая глубокая идентификация, с которой мужчина входит в мир. В утробе и в первые годы жизни мать для него — не просто человек, а целая вселенная, источник безопасности, тепла, пищи и самой жизни. Как пишет Джеймс Холлис, «архетипическая мать» — это образ абсолютной защиты и тотального обеспечения, воспоминание о котором останется в психике навсегда. И именно здесь, в этой изначальной точке, зарождается главный внутриличностный конфликт мужчины.
С одной стороны — колоссальная, почти гравитационная тяга остаться «сыном мамы»: сохранить состояние слияния, безопасности, несамостоятельности, где мир заботится о тебе и не требует платы. Это обещание вечного комфорта, определенности и доступа к неиссякаемому ресурсу. С другой стороны — зов, который Холлис называет «призванием героя»: необходимость отделиться, разорвать эту пуповину, выйти в холодный, опасный, непредсказуемый мир и стать собой.
Холлис подчеркивает: «Герой — это тот, кто покидает дом, кто противостоит дракону, кто отправляется в путь, из которого нет возврата».
Но путь героя — это всегда потеря. Это отказ от иллюзии безопасности, от права быть ведомым и защищенным. Это принятие фундаментальной тревоги существования. И вся последующая жизнь мужчины, по Холлису, — это либо бессознательное воспроизведение попыток вернуться в материнское лоно (через зависимости, поиск «идеальной женщины», слияние с группой), либо мужественное движение вперед, оплакивание потери и принятие своей отдельности и ответственности за свободу и выбор.
С одной стороны — колоссальная, почти гравитационная тяга остаться «сыном мамы»: сохранить состояние слияния, безопасности, несамостоятельности, где мир заботится о тебе и не требует платы. Это обещание вечного комфорта, определенности и доступа к неиссякаемому ресурсу. С другой стороны — зов, который Холлис называет «призванием героя»: необходимость отделиться, разорвать эту пуповину, выйти в холодный, опасный, непредсказуемый мир и стать собой.
Холлис подчеркивает: «Герой — это тот, кто покидает дом, кто противостоит дракону, кто отправляется в путь, из которого нет возврата».
Но путь героя — это всегда потеря. Это отказ от иллюзии безопасности, от права быть ведомым и защищенным. Это принятие фундаментальной тревоги существования. И вся последующая жизнь мужчины, по Холлису, — это либо бессознательное воспроизведение попыток вернуться в материнское лоно (через зависимости, поиск «идеальной женщины», слияние с группой), либо мужественное движение вперед, оплакивание потери и принятие своей отдельности и ответственности за свободу и выбор.
Мужчина перестает быть субъектом собственной жизни и превращается в функцию: в кошелек, ресурс, «того, кто за все заплатит». Его спрашивают не «как ты?», а «сколько принес?». Его ценность измеряется не тем, кто он есть, а тем, что он может дать. Его желания, мечты, усталость, боль — все это становится вторичным по сравнению с главной задачей: обеспечить. В такой системе легко потерять контакт с собой, потому что на себя просто не остается времени и сил. А главное — когда функция перестает быть нужной (кризис, потеря работы, болезнь, выход на пенсию), мужчина часто обнаруживает, что за ней ничего нет. Нет себя.
Есть только привычка служить-обслуживать.
Есть только привычка служить-обслуживать.
РЕСУРС
Распространенным стереотипом о "настоящем мужчине" является образ успешного добытчика ресурса, который на протяжении тысячелетий считался едва ли не главным определением ценности мужчины.
В традиционных обществах это имело прикладной смысл: выживание семьи напрямую зависело от физической силы, выносливости и возможности "обеспечить семью лучшим, чтобы никто, ни в чем не нуждался".
Но в современном мире, где не нужно думать каждый день о пропитании ради выживания, этот императив может превращается в ловушку.
Мужчина может по-прежнему компульсивно бежит в свой лес за очередным "мамонтом": я должен делать больше, должен еще лучше содержать, больше приносить.
И многие посвящают этому жизнь — работают на износ, берут сверхурочные, отказывают себе в отдыхе и простых удовольствиях даже обеспечив всех на несколько поколений вперед.
Цена этой установки - функциональное отношение к себе и утрата себя.
Парадокс в том, что многие женщины сегодня не просят мужчину быть единственным добытчиком - они хотят партнерства, разделенной ответственности и просто присутствия.
Но мужчина, выросший с установкой «я = то, что я зарабатываю», часто не умеет иначе. Он продолжает бежать в колесе, даже когда бежать уже не нужно, потому что остановиться - значит встретиться с вопросом: «А кто я, если снять с меня роль добытчика?». И ответа у него часто просто нет.
Распространенным стереотипом о "настоящем мужчине" является образ успешного добытчика ресурса, который на протяжении тысячелетий считался едва ли не главным определением ценности мужчины.
В традиционных обществах это имело прикладной смысл: выживание семьи напрямую зависело от физической силы, выносливости и возможности "обеспечить семью лучшим, чтобы никто, ни в чем не нуждался".
Но в современном мире, где не нужно думать каждый день о пропитании ради выживания, этот императив может превращается в ловушку.
Мужчина может по-прежнему компульсивно бежит в свой лес за очередным "мамонтом": я должен делать больше, должен еще лучше содержать, больше приносить.
И многие посвящают этому жизнь — работают на износ, берут сверхурочные, отказывают себе в отдыхе и простых удовольствиях даже обеспечив всех на несколько поколений вперед.
Цена этой установки - функциональное отношение к себе и утрата себя.
Парадокс в том, что многие женщины сегодня не просят мужчину быть единственным добытчиком - они хотят партнерства, разделенной ответственности и просто присутствия.
Но мужчина, выросший с установкой «я = то, что я зарабатываю», часто не умеет иначе. Он продолжает бежать в колесе, даже когда бежать уже не нужно, потому что остановиться - значит встретиться с вопросом: «А кто я, если снять с меня роль добытчика?». И ответа у него часто просто нет.
Мужчиной, лишенный самоценности, ориентированным на внешнее подкрепление нужности, центрированном на фаллических ценностях достигаторства очень легко манипулировать.
Не отделившиеся психологически от воли матери, мужчины продолжают принимать решения из невротического чувства долга и вины перед доминирующей женщиной.
Забота превращается в функцию, любовь - в обслуживание. Внутри - пустота и глухая обида на тех, кому «все должен».
Такие мужчины так и не становятся мужьями и отцами по собственной воле (ее им нельзя проявлять) — они остались сыновьями, которые просто сменили объект обслуживания. Есть даже довольно жесткая, но отражающая реальность пословица : "нет в хозяйстве полезенее скотины, чем правильно "завиноваченный" мужчина"..
Старик из «Сказки о золотой рыбке» — классический пример мужчины с неразрешенным материнским комплексом. Он полностью подчинен старухе, не имеет собственной воли, не способен сказать «нет» и отстаивать свои желания. Его идентичность — «сын матери» (в лице жены-старухи), он существует, чтобы обслуживать её потребности, терпеть, выполнять.
Даже получив шанс на свободу (рыбка исполняет желания), он не может им распорядиться - потому что у него нет себя. Все желания - её, все инициативы - её, он только функция исполнения. В конце он и она остаются у разбитого корыта - у того же, с чего начали. Старуха в этой сказке — не просто жена, а архетипическая «Великая Мать», которая держит мужчину в вечном подчинении, не давая ему повзрослеть и проявить свою волю.
Забота превращается в функцию, любовь - в обслуживание. Внутри - пустота и глухая обида на тех, кому «все должен».
Такие мужчины так и не становятся мужьями и отцами по собственной воле (ее им нельзя проявлять) — они остались сыновьями, которые просто сменили объект обслуживания. Есть даже довольно жесткая, но отражающая реальность пословица : "нет в хозяйстве полезенее скотины, чем правильно "завиноваченный" мужчина"..
Старик из «Сказки о золотой рыбке» — классический пример мужчины с неразрешенным материнским комплексом. Он полностью подчинен старухе, не имеет собственной воли, не способен сказать «нет» и отстаивать свои желания. Его идентичность — «сын матери» (в лице жены-старухи), он существует, чтобы обслуживать её потребности, терпеть, выполнять.
Даже получив шанс на свободу (рыбка исполняет желания), он не может им распорядиться - потому что у него нет себя. Все желания - её, все инициативы - её, он только функция исполнения. В конце он и она остаются у разбитого корыта - у того же, с чего начали. Старуха в этой сказке — не просто жена, а архетипическая «Великая Мать», которая держит мужчину в вечном подчинении, не давая ему повзрослеть и проявить свою волю.
ОТЕЦ И СЫН
В отношениях матери и сына отец изначально присутствует как третий — даже если его нет физически, даже если он неизвестен или о нем не говорят. Психоанализ учит, что именно фигура отца (реальная или символическая) разрушает первичный симбиоз и вводит мальчика в мир закона, границ и культуры.
Если мать — это природа, безопасность и безусловное принятие, то отец — это культура, требование и условие.
Его появление в психическом пространстве ребенка знаменует рождение желания: мальчик начинает понимать, что мать принадлежит не только ему, что есть кто-то третий, кто имеет на нее право, и это открывает драму ревности, соперничества и одновременно — путь к собственной идентичности. Хороший отец (или его замещающая фигура) не соперничает с сыном, а благословляет его на отделение: он говорит «это моя жена, а это мой сын, и у него будет своя женщина».
Так мальчик впервые встречается с законом различений и с надеждой на будущее, где он сам займет место мужчины. Если же отец отсутствует, слаб, унижен или изгнан из отношений, мальчик остается в психологическом слиянии с матерью, и ему не на кого опереться в своем движении к самостоятельности.
Если отец жестокий или отвергающий, сын усваивает, что быть мужчиной — значит причинять боль или терпеть ее. В любом случае, именно в треугольнике «мать — отец — сын» мальчик впервые встречается с тем, что мир устроен сложно, что любовь нужно делить, что есть границы и что его мужская идентичность рождается не в слиянии, а в преодолении и принятии своего отдельного места.
В отношениях матери и сына отец изначально присутствует как третий — даже если его нет физически, даже если он неизвестен или о нем не говорят. Психоанализ учит, что именно фигура отца (реальная или символическая) разрушает первичный симбиоз и вводит мальчика в мир закона, границ и культуры.
Если мать — это природа, безопасность и безусловное принятие, то отец — это культура, требование и условие.
Его появление в психическом пространстве ребенка знаменует рождение желания: мальчик начинает понимать, что мать принадлежит не только ему, что есть кто-то третий, кто имеет на нее право, и это открывает драму ревности, соперничества и одновременно — путь к собственной идентичности. Хороший отец (или его замещающая фигура) не соперничает с сыном, а благословляет его на отделение: он говорит «это моя жена, а это мой сын, и у него будет своя женщина».
Так мальчик впервые встречается с законом различений и с надеждой на будущее, где он сам займет место мужчины. Если же отец отсутствует, слаб, унижен или изгнан из отношений, мальчик остается в психологическом слиянии с матерью, и ему не на кого опереться в своем движении к самостоятельности.
Если отец жестокий или отвергающий, сын усваивает, что быть мужчиной — значит причинять боль или терпеть ее. В любом случае, именно в треугольнике «мать — отец — сын» мальчик впервые встречается с тем, что мир устроен сложно, что любовь нужно делить, что есть границы и что его мужская идентичность рождается не в слиянии, а в преодолении и принятии своего отдельного места.
ОТЦОВСКИЙ КОМПЛЕКС
Отцовский комплекс у мужчин - это совокупность опыта, связанная с фигурой отца и других значимых мужских фигур, которая определяет отношение мужчины к себе, своей силе, успеху и месту в мире.
Основные типы:
Отсутствующий отец → размытая мужская идентичность, вечный поиск образцов, идеализация или обесценивание мужского.
Холодный, недоступный → «любовь надо заслужить»: невроз достижений, гонка за успехом, неспособность чувствовать себя ценным просто так.
Жестокий, унижающий → травма стыда, идентификация с агрессором или позиция жертвы, недоверие к миру.
Слабый, инфантильный, зависимый → презрение к мужскому или гиперкомпенсация, стыд за свою мужскую природу.
Конкурирующий → запрет на успех, страх превзойти отца, саботаж собственных достижений.
Идеализированный → «я никогда не буду таким»: вечное сравнение не в свою пользу, отказ от своей жизни.
Травмированный отец → передача родовых сценариев, внутренний конфликтов.
Если материнский комплекс отвечает на вопрос «как быть в отношениях», то отцовский — «как быть собой в мире». Отец — первая фигура, которая вводит мальчика в реальность закона, границ, иерархии и достижений. Через него мужчина учится опираться на себя, действовать, занимать место. Травматический опыт здесь не менее разрушителен, чем материнский.
Символически отец благословляет сына на самостоятельную жизнь (дает поддержку - Ты - достоин! Я горжусь тобой!). Без этого мужчина всю жизнь доказывает миру, что он «достаточно хорош».
Отцовский комплекс у мужчин - это совокупность опыта, связанная с фигурой отца и других значимых мужских фигур, которая определяет отношение мужчины к себе, своей силе, успеху и месту в мире.
Основные типы:
Отсутствующий отец → размытая мужская идентичность, вечный поиск образцов, идеализация или обесценивание мужского.
Холодный, недоступный → «любовь надо заслужить»: невроз достижений, гонка за успехом, неспособность чувствовать себя ценным просто так.
Жестокий, унижающий → травма стыда, идентификация с агрессором или позиция жертвы, недоверие к миру.
Слабый, инфантильный, зависимый → презрение к мужскому или гиперкомпенсация, стыд за свою мужскую природу.
Конкурирующий → запрет на успех, страх превзойти отца, саботаж собственных достижений.
Идеализированный → «я никогда не буду таким»: вечное сравнение не в свою пользу, отказ от своей жизни.
Травмированный отец → передача родовых сценариев, внутренний конфликтов.
Если материнский комплекс отвечает на вопрос «как быть в отношениях», то отцовский — «как быть собой в мире». Отец — первая фигура, которая вводит мальчика в реальность закона, границ, иерархии и достижений. Через него мужчина учится опираться на себя, действовать, занимать место. Травматический опыт здесь не менее разрушителен, чем материнский.
Символически отец благословляет сына на самостоятельную жизнь (дает поддержку - Ты - достоин! Я горжусь тобой!). Без этого мужчина всю жизнь доказывает миру, что он «достаточно хорош».
Особенно тяжелый груз ложится на мальчика, когда речь идет о непрожитых жизнях родителей (социальной реализации и успехах) — чаще всего отцов.
Отец, который не реализовался в профессии, не построил того, что хотел, не осмелился на свой путь, может требовать от сына: «проживи за меня», «добейся того, чего не смог я», «стань моим оправданием».
Отец, который не реализовался в профессии, не построил того, что хотел, не осмелился на свой путь, может требовать от сына: «проживи за меня», «добейся того, чего не смог я», «стань моим оправданием».
МАЛЬЧИК И СЕМЬЯ
Прежде чем стать собой, мальчик долгие годы существует внутри семейной системы — сложного, часто невидимого поля, где действуют свои законы, мифы и неписаные правила. И эта система редко оставляет ребенку право просто быть вне ее "сценариев".
На мальчика с рождения накладываются проекции родителей: ожиданий, надежд, несбывшихся амбиций или, наоборот, конкурента, которого нужно подавить.
На роль сына часто переносятся эмоциональные потребности: кто-то ищет в сыне утешение, кто-то - подтверждение своей значимости, кто-то - того, кто будет нести ответственность за укрепление брака.
Мальчик оказывается заложником чужих сценариев, его задача — не стать собой, а поддерживать равновесие семейной системы: быть удобным, не расстраивать маму, не злить папу, сглаживать конфликты, нести функцию «миротворца» или «козла отпущения». У него может просто не быть права на отдельность — потому что, если он станет собой, вся хрупкая конструкция семьи, держащаяся на его роли, рухнет. Он будет чувствовать вину за сам факт своего существования вне навязанной функции.
И лишь спустя годы, в мучительном процессе взросления, перед ним встанет вопрос: а где в этом всем я? Чего хочу я? Кем я буду, если снять с себя все эти роли, которыми меня нагрузили задолго до того, как я научился говорить?
Прежде чем стать собой, мальчик долгие годы существует внутри семейной системы — сложного, часто невидимого поля, где действуют свои законы, мифы и неписаные правила. И эта система редко оставляет ребенку право просто быть вне ее "сценариев".
На мальчика с рождения накладываются проекции родителей: ожиданий, надежд, несбывшихся амбиций или, наоборот, конкурента, которого нужно подавить.
На роль сына часто переносятся эмоциональные потребности: кто-то ищет в сыне утешение, кто-то - подтверждение своей значимости, кто-то - того, кто будет нести ответственность за укрепление брака.
Мальчик оказывается заложником чужих сценариев, его задача — не стать собой, а поддерживать равновесие семейной системы: быть удобным, не расстраивать маму, не злить папу, сглаживать конфликты, нести функцию «миротворца» или «козла отпущения». У него может просто не быть права на отдельность — потому что, если он станет собой, вся хрупкая конструкция семьи, держащаяся на его роли, рухнет. Он будет чувствовать вину за сам факт своего существования вне навязанной функции.
И лишь спустя годы, в мучительном процессе взросления, перед ним встанет вопрос: а где в этом всем я? Чего хочу я? Кем я буду, если снять с себя все эти роли, которыми меня нагрузили задолго до того, как я научился говорить?
Отдельная и глубокая травма многих мальчиков — отсутствие перед глазами здоровой модели парных и семейных отношений. Они растут в семьях, где родители либо живут как соседи, эмоционально холодные и чужие, либо находятся в перманентном конфликте, либо один из родителей (чаще отец) присутствует только физически или отсутствует вовсе.
Мальчик видит, как мать страдает, как отец молчит или кричит, как между ними нет тепла, диалога, уважения. Или он не видит никаких отношений — только формальное сосуществование. В результате у него не формируется внутренний образ того, что такое «быть мужем» и «быть отцом».
Эти понятия остаются для него диффузными, размытыми, лишенными живого наполнения. Во взрослой жизни он может искренне хотеть семью, но не иметь ни малейшего представления, как ее строить. Его модель либо отсутствует (и тогда он мечется, не зная, что делать), либо он бессознательно воспроизводит ту единственную, которую видел в детстве — даже если она была разрушительной.
Он может повторять отцовскую холодность или, наоборот, пытаться быть «идеальным», но не понимать, что такое настоящая близость. Он не знает, как говорить с женой, как делить быт, как быть рядом в трудные моменты, как растить детей не из чувства долга, а из живого контакта. Ему неоткуда это взять — никто не показал.
И часто только в собственных отношениях, через пробы, ошибки и боль, он начинает с нуля учиться тому, что другие впитывали с детства просто наблюдая за родителями. Это путь длиною в жизнь — построить в себе то, что не было построено в детстве.
Мальчик видит, как мать страдает, как отец молчит или кричит, как между ними нет тепла, диалога, уважения. Или он не видит никаких отношений — только формальное сосуществование. В результате у него не формируется внутренний образ того, что такое «быть мужем» и «быть отцом».
Эти понятия остаются для него диффузными, размытыми, лишенными живого наполнения. Во взрослой жизни он может искренне хотеть семью, но не иметь ни малейшего представления, как ее строить. Его модель либо отсутствует (и тогда он мечется, не зная, что делать), либо он бессознательно воспроизводит ту единственную, которую видел в детстве — даже если она была разрушительной.
Он может повторять отцовскую холодность или, наоборот, пытаться быть «идеальным», но не понимать, что такое настоящая близость. Он не знает, как говорить с женой, как делить быт, как быть рядом в трудные моменты, как растить детей не из чувства долга, а из живого контакта. Ему неоткуда это взять — никто не показал.
И часто только в собственных отношениях, через пробы, ошибки и боль, он начинает с нуля учиться тому, что другие впитывали с детства просто наблюдая за родителями. Это путь длиною в жизнь — построить в себе то, что не было построено в детстве.
Не имеющий внутри модели здоровых отношений такой мужчина в свои собственных взрослых отношениях не понимает кто он и что ему нужно и не нужно.
Он часто не имеет доступа к чувствам, потребностям, к собственной свободной воле пытается действовать по рациональному культурному шаблону. В попытках построить отношения он становится идеальным экраном для проекций и переносов инфантильных женщин, стараясь стать «тем, кто может быть нужен».
Инфантильная женщина, часто бессознательно, ждет от такого мужчины не просто партнерства, а тотального удовлетворения целого спектра потребностей: защиты (которую недодал отец), обеспечения (стабильности, которой не было), активного развития и амбиций (чтобы через него чувствовать собственную значимость), эмоциональной поддержки (которую не получила от холодной или отсутствующей матери), страсти и романтики (как в фильмах, с которыми она выросла).
По сути, на мужчину проецируется образ идеального родителя — того, кто наконец-то даст ей то самое базовое чувство безопасности, ценности и значимости, которого не хватило в детстве.
Проблема в том, что ни один живой мужчина не способен быть этим идеальным родителем для взрослой женщины. Он может быть любящим, заботливым, надежным — но он не всемогущ, не бесконечен в ресурсах, не обязан угадывать все желания и не может залатать все душевные дыры своей партнерши. Когда реальность сталкивается с этими неосознаваемыми ожиданиями, женщина неизбежно разочаровывается, а мужчина чувствует себя виноватым в том, что он «недостаточно хорош» — хотя задача была невыполнимой с самого начала.
В психоанализе это называется невротическим переносом, и исцеление приходит только тогда, когда женщина (как и мужчина) берет на себя ответственность за свои детские дефициты и перестает ждать, что партнер залечит раны, нанесенные задолго до его появления.
Он часто не имеет доступа к чувствам, потребностям, к собственной свободной воле пытается действовать по рациональному культурному шаблону. В попытках построить отношения он становится идеальным экраном для проекций и переносов инфантильных женщин, стараясь стать «тем, кто может быть нужен».
Инфантильная женщина, часто бессознательно, ждет от такого мужчины не просто партнерства, а тотального удовлетворения целого спектра потребностей: защиты (которую недодал отец), обеспечения (стабильности, которой не было), активного развития и амбиций (чтобы через него чувствовать собственную значимость), эмоциональной поддержки (которую не получила от холодной или отсутствующей матери), страсти и романтики (как в фильмах, с которыми она выросла).
По сути, на мужчину проецируется образ идеального родителя — того, кто наконец-то даст ей то самое базовое чувство безопасности, ценности и значимости, которого не хватило в детстве.
Проблема в том, что ни один живой мужчина не способен быть этим идеальным родителем для взрослой женщины. Он может быть любящим, заботливым, надежным — но он не всемогущ, не бесконечен в ресурсах, не обязан угадывать все желания и не может залатать все душевные дыры своей партнерши. Когда реальность сталкивается с этими неосознаваемыми ожиданиями, женщина неизбежно разочаровывается, а мужчина чувствует себя виноватым в том, что он «недостаточно хорош» — хотя задача была невыполнимой с самого начала.
В психоанализе это называется невротическим переносом, и исцеление приходит только тогда, когда женщина (как и мужчина) берет на себя ответственность за свои детские дефициты и перестает ждать, что партнер залечит раны, нанесенные задолго до его появления.
МУЖСКАЯ СЕКСУАЛЬНОСТЬ
В целом, говоря о мальчиках и мужчинах, мы должны признать: их сексуальность это поле колоссальной уязвимости, часто израненное с самого детства. Травмы здесь бывают разными — от очевидных случаев насилия, о которых говорить принято, до тех, что остаются в тени и не осознаются как травмы. Это и раннее, грубое вторжение в интимные границы (когда мать или няня нарушают телесную автономию под предлогом гигиены или ласки). Это и стыдящие реакции взрослых на естественные проявления детской сексуальности. Это и отсутствие всякого разговора о теле и желании, когда тема секса становится тотальным табу, окутанным страхом и стыдом. Это и, напротив, слишком раннее и циничное посвящение в «взрослую жизнь» через порнографию, которая отрезает мальчика от его собственных живых чувств и подменяет их чужими сценариями. Это и давление подростковой среды, где сексуальность становится полем доказательств, соревнований и унижений.
Все это наслаивается друг на друга, формируя глубокие, часто неосознаваемые раны: расщепление между любовью и похотью, страх близости, замороженность чувств, неспособность сказать «нет» или, наоборот, «да», перфекционизм в сексе (когда он превращается в экзамен), или полный уход в асексуальность как защиту.
И самое тяжелое — о таких травмах не принято говорить. Мужчина должен быть «всегда готов» и «всегда хотеть», поэтому признаться в том, что сексуальность — это больно, стыдно, страшно или пусто, почти невозможно. Так раны остаются незаживающими, передаваясь дальше — в отношения, в отцовство, в следующее поколение мальчиков, которым снова некому будет рассказать, что быть живым в своем теле — это нормально и безопасно.
В целом, говоря о мальчиках и мужчинах, мы должны признать: их сексуальность это поле колоссальной уязвимости, часто израненное с самого детства. Травмы здесь бывают разными — от очевидных случаев насилия, о которых говорить принято, до тех, что остаются в тени и не осознаются как травмы. Это и раннее, грубое вторжение в интимные границы (когда мать или няня нарушают телесную автономию под предлогом гигиены или ласки). Это и стыдящие реакции взрослых на естественные проявления детской сексуальности. Это и отсутствие всякого разговора о теле и желании, когда тема секса становится тотальным табу, окутанным страхом и стыдом. Это и, напротив, слишком раннее и циничное посвящение в «взрослую жизнь» через порнографию, которая отрезает мальчика от его собственных живых чувств и подменяет их чужими сценариями. Это и давление подростковой среды, где сексуальность становится полем доказательств, соревнований и унижений.
Все это наслаивается друг на друга, формируя глубокие, часто неосознаваемые раны: расщепление между любовью и похотью, страх близости, замороженность чувств, неспособность сказать «нет» или, наоборот, «да», перфекционизм в сексе (когда он превращается в экзамен), или полный уход в асексуальность как защиту.
И самое тяжелое — о таких травмах не принято говорить. Мужчина должен быть «всегда готов» и «всегда хотеть», поэтому признаться в том, что сексуальность — это больно, стыдно, страшно или пусто, почти невозможно. Так раны остаются незаживающими, передаваясь дальше — в отношения, в отцовство, в следующее поколение мальчиков, которым снова некому будет рассказать, что быть живым в своем теле — это нормально и безопасно.
Отдельная и крайне болезненная тема — возможность ложного обвинения мужчины в сексуализированном насилии или домогательствах, когда общество и судебная система изначально склонны верить женщине «по умолчанию». Самый громкий пример последних лет — дело Джонни Деппа и Эмбер Херд. Актриса обвинила Деппа в домашнем насилии в колонке для The Washington Post, и хотя она не называла его имени, последствия для карьеры и репутации актера были катастрофическими: его уволили из франшиз «Пираты Карибского моря» и «Фантастические твари», он фактически стал изгоем Голливуда еще до суда . Сам Депп назвал себя «манекеном для краш-теста движения #MeToo», подчеркнув, что многие боялись его поддерживать, чтобы самим не попасть под отмену.
Лишь спустя годы, в 2022 году, суд присяжных признал, что Херд распространяла ложные сведения, а один из присяжных позже заметил: «У Джонни Деппа есть деньги и связи — он переживет это. А вот обычный парень на моем месте мог бы просто потерять все».
Статистика действительно показывает, что процент ложных доносов невысок — по разным данным, от 2 до 6% . Но, как отмечают эксперты, ущерб от каждого отдельного случая для невиновного мужчины может быть колоссальным: арест, испорченная репутация, потеря работы, психологическая травма, при этом доказать умысел на оговор крайне сложно. Ситуация усугубляется тем, что страх ложного обвинения становится удобным инструментом для обесценивания показаний реальных жертв, создавая порочный круг недоверия .
Лишь спустя годы, в 2022 году, суд присяжных признал, что Херд распространяла ложные сведения, а один из присяжных позже заметил: «У Джонни Деппа есть деньги и связи — он переживет это. А вот обычный парень на моем месте мог бы просто потерять все».
Статистика действительно показывает, что процент ложных доносов невысок — по разным данным, от 2 до 6% . Но, как отмечают эксперты, ущерб от каждого отдельного случая для невиновного мужчины может быть колоссальным: арест, испорченная репутация, потеря работы, психологическая травма, при этом доказать умысел на оговор крайне сложно. Ситуация усугубляется тем, что страх ложного обвинения становится удобным инструментом для обесценивания показаний реальных жертв, создавая порочный круг недоверия .
ПУБЕРТАТ И МЕСТО В МИРЕ
Для молодого мужчины задача найти свое место в социальном мире — одна из важнейших в жизни. Именно через дело, через признание, через вклад в общее он обретает опору и подтверждение: «я есть, я нужен, я чего-то стою». В юнгианской психологии это называется формированием Персоны — той социальной маски, которая позволяет взаимодействовать с миром, зарабатывать, занимать свое место в иерархии. Здоровая Персона дает человеку защиту и возможность реализовать свой потенциал, не теряя связи с подлинным «я». Но есть проблема: мы живем в эпоху нарциссического общества, где просто «хорошая работа» и «полезное дело» перестали быть достаточными.
Современный дискурс требует от мужчины не просто самореализации, а головокружительной карьеры, публичного успеха, узнаваемости, попадания в топы и рейтинги. Социальные сети, глянец, корпоративная культура — все транслирует одно: ты должен быть лучшим, должен покорить вершину, должен стать брендом.
В этой гонке легко потерять ориентир: мужчина перестает спрашивать себя «что мне действительно интересно?» и «чем я могу быть полезен?», заменяя это вопросом «как мне стать успешнее, чем вчера?» и «что сделать, чтобы меня заметили?». Персона из защитной оболочки превращается в клетку: мужчина идентифицирует себя с достижениями, и каждый провал (или даже временная остановка) переживается как смерть.
Он оказывается в ловушке нарциссического расширения, где его ценность напрямую зависит от количества лайков, нулей на счету и высоты должности. Истинная же задача — найти баланс между социальной реализацией и внутренней подлинностью — остается нерешенной. Потому что настоящая зрелость наступает не тогда, когда ты покорил все вершины, а тогда, когда ты можешь ответить на вопрос: «Кто я, если снять с меня все регалии?»
Для молодого мужчины задача найти свое место в социальном мире — одна из важнейших в жизни. Именно через дело, через признание, через вклад в общее он обретает опору и подтверждение: «я есть, я нужен, я чего-то стою». В юнгианской психологии это называется формированием Персоны — той социальной маски, которая позволяет взаимодействовать с миром, зарабатывать, занимать свое место в иерархии. Здоровая Персона дает человеку защиту и возможность реализовать свой потенциал, не теряя связи с подлинным «я». Но есть проблема: мы живем в эпоху нарциссического общества, где просто «хорошая работа» и «полезное дело» перестали быть достаточными.
Современный дискурс требует от мужчины не просто самореализации, а головокружительной карьеры, публичного успеха, узнаваемости, попадания в топы и рейтинги. Социальные сети, глянец, корпоративная культура — все транслирует одно: ты должен быть лучшим, должен покорить вершину, должен стать брендом.
В этой гонке легко потерять ориентир: мужчина перестает спрашивать себя «что мне действительно интересно?» и «чем я могу быть полезен?», заменяя это вопросом «как мне стать успешнее, чем вчера?» и «что сделать, чтобы меня заметили?». Персона из защитной оболочки превращается в клетку: мужчина идентифицирует себя с достижениями, и каждый провал (или даже временная остановка) переживается как смерть.
Он оказывается в ловушке нарциссического расширения, где его ценность напрямую зависит от количества лайков, нулей на счету и высоты должности. Истинная же задача — найти баланс между социальной реализацией и внутренней подлинностью — остается нерешенной. Потому что настоящая зрелость наступает не тогда, когда ты покорил все вершины, а тогда, когда ты можешь ответить на вопрос: «Кто я, если снять с меня все регалии?»
Когда мужчина идентифицирует себя с Персоной и строит свою ценность исключительно на достижениях, любой возрастной кризис становится для него не просто переходным периодом, а экзистенциальным обрушением. Первый серьезный удар часто приходит в районе 30–35 лет — так называемый «кризис четверти жизни» или ранний кризис идентичности, когда молодой мужчина вдруг обнаруживает, что покоренные вершины не приносят ожидаемого счастья, а вопрос «чего я на самом деле хочу?» остается без ответа.
В 40–45 лет наступает классический кризис середины жизни, описанный Юнгом и Холлисом: мужчина, который десятилетиями бежал вверх по карьерной лестнице, вдруг замирает и понимает, что лестница приставлена не к той стене. Именно здесь с особой силой бьет страх символической импотенции — «я не успел, не достиг, не смог», и если раньше он гнал этот страх достижениями, то теперь, когда темпы роста неизбежно замедляются, бежать больше некуда.
В 50–55 лет наступает кризис подведения итогов, когда мужчина сталкивается с конечностью собственной жизни и неизбежным снижением социальной значимости. Общество нарциссизма не предлагает моделей достойного старения — оно просто перестает замечать тех, кто больше не «на вершине». Каждый из этих кризисов мужчина, отождествивший себя с Персоной, переживает как катастрофу: поскольку он никогда не развивал другие части себя (отношения, творчество, телесность, духовность), ему не на что опереться, когда социальный фасад дает трещину.
Отсюда — классические сценарии: резкая смена профессии, уход в зависимости, развод с «постылой» женой и поиск молодой партнерши (как попытка вернуть уходящую молодость), депрессии, психосоматика, а в самых тяжелых случаях — добровольный уход из жизни. Исцеление приходит только тогда, когда мужчина соглашается отпустить иллюзию вечного успеха и встречается с вопросами, которые откладывал всю жизнь: «Кто я без своих достижений?», «Что я чувствую на самом деле?», «Что я могу передать другим?». Но для этого нужно мужество другого рода — не то, что покоряет вершины, а то, что позволяет заглянуть в пустоту и не разбиться.
В 40–45 лет наступает классический кризис середины жизни, описанный Юнгом и Холлисом: мужчина, который десятилетиями бежал вверх по карьерной лестнице, вдруг замирает и понимает, что лестница приставлена не к той стене. Именно здесь с особой силой бьет страх символической импотенции — «я не успел, не достиг, не смог», и если раньше он гнал этот страх достижениями, то теперь, когда темпы роста неизбежно замедляются, бежать больше некуда.
В 50–55 лет наступает кризис подведения итогов, когда мужчина сталкивается с конечностью собственной жизни и неизбежным снижением социальной значимости. Общество нарциссизма не предлагает моделей достойного старения — оно просто перестает замечать тех, кто больше не «на вершине». Каждый из этих кризисов мужчина, отождествивший себя с Персоной, переживает как катастрофу: поскольку он никогда не развивал другие части себя (отношения, творчество, телесность, духовность), ему не на что опереться, когда социальный фасад дает трещину.
Отсюда — классические сценарии: резкая смена профессии, уход в зависимости, развод с «постылой» женой и поиск молодой партнерши (как попытка вернуть уходящую молодость), депрессии, психосоматика, а в самых тяжелых случаях — добровольный уход из жизни. Исцеление приходит только тогда, когда мужчина соглашается отпустить иллюзию вечного успеха и встречается с вопросами, которые откладывал всю жизнь: «Кто я без своих достижений?», «Что я чувствую на самом деле?», «Что я могу передать другим?». Но для этого нужно мужество другого рода — не то, что покоряет вершины, а то, что позволяет заглянуть в пустоту и не разбиться.
ДВОЙНЫЕ ПОСЛАНИЯ МУЖЧИНАМ
Пожалуй, самая изощренная форма насилия над мужской психикой — это бесконечные двойные послания, которые общество транслирует мальчику с детства и продолжает транслировать взрослому мужчине. Суть двойного послания в том, что оно содержит два противоречащих требования одновременно, выполнить которые невозможно — но вина за провал все равно ложится на адресата.
Сначала мальчику говорят: «будь мужиком, не ной, терпи, не показывай слабость». А когда он, подавив все чувства, становится эмоционально закрытым, ему предъявляют: «почему ты такой отмороженный, бесчувственный, с тобой невозможно говорить?». В юности и молодости ему внушают: «ты должен много зарабатывать, обеспечивать семью, строить карьеру». А когда он пропадает на работе, добиваясь этого самого достатка, слышит: «почему ты не уделяешь внимание семье, тебя вечно нет, дети тебя не знают?».
Его учат: «будь сильным, защищай, будь агрессивным, когда надо постоять за себя». А когда он проявляет эту силу и агрессию, ему ставят диагноз: «почему ты такой злой, токсичный, с тобой опасно?». Ему говорят: «будь инициативным, бери ответственность». А когда он принимает решение самостоятельно, слышит: «почему ты со мной не посоветовался?». В интимной сфере то же самое: «будь страстным, напористым, мужчиной». Но если он проявляет эту напористость — он «грубый и озабоченный», если сдерживается — «фу, какой вялый, мужик ли ты?».
В каждом из этих случаев мужчина оказывается в безвыходной ситуации: какой бы полюс он ни выбрал, он будет неправ. И главное — эти послания часто исходят от одних и тех же людей (мать, жена, общество), которые не осознают своего противоречия. В результате мужчина живет в перманентном чувстве вины и ощущении, что он «недостаточно хорош» в любой своей ипостаси. Это разрывает психику, заставляя либо метаться между полюсами, так и не обретая себя, либо застывать в глухой защите, либо сдаваться и уходить в депрессию или зависимости. Выход из этой ловушки — только через осознание самой структуры двойных посланий и через мужество выйти из игры, где правила написаны так, чтобы ты всегда проигрывал.
Пожалуй, самая изощренная форма насилия над мужской психикой — это бесконечные двойные послания, которые общество транслирует мальчику с детства и продолжает транслировать взрослому мужчине. Суть двойного послания в том, что оно содержит два противоречащих требования одновременно, выполнить которые невозможно — но вина за провал все равно ложится на адресата.
Сначала мальчику говорят: «будь мужиком, не ной, терпи, не показывай слабость». А когда он, подавив все чувства, становится эмоционально закрытым, ему предъявляют: «почему ты такой отмороженный, бесчувственный, с тобой невозможно говорить?». В юности и молодости ему внушают: «ты должен много зарабатывать, обеспечивать семью, строить карьеру». А когда он пропадает на работе, добиваясь этого самого достатка, слышит: «почему ты не уделяешь внимание семье, тебя вечно нет, дети тебя не знают?».
Его учат: «будь сильным, защищай, будь агрессивным, когда надо постоять за себя». А когда он проявляет эту силу и агрессию, ему ставят диагноз: «почему ты такой злой, токсичный, с тобой опасно?». Ему говорят: «будь инициативным, бери ответственность». А когда он принимает решение самостоятельно, слышит: «почему ты со мной не посоветовался?». В интимной сфере то же самое: «будь страстным, напористым, мужчиной». Но если он проявляет эту напористость — он «грубый и озабоченный», если сдерживается — «фу, какой вялый, мужик ли ты?».
В каждом из этих случаев мужчина оказывается в безвыходной ситуации: какой бы полюс он ни выбрал, он будет неправ. И главное — эти послания часто исходят от одних и тех же людей (мать, жена, общество), которые не осознают своего противоречия. В результате мужчина живет в перманентном чувстве вины и ощущении, что он «недостаточно хорош» в любой своей ипостаси. Это разрывает психику, заставляя либо метаться между полюсами, так и не обретая себя, либо застывать в глухой защите, либо сдаваться и уходить в депрессию или зависимости. Выход из этой ловушки — только через осознание самой структуры двойных посланий и через мужество выйти из игры, где правила написаны так, чтобы ты всегда проигрывал.
В социальном развитии мальчика заложены ключевые задачи, без которых невозможно становление зрелой мужской личности: ему предстоит научиться отделяться, отстаивать границы, выдерживать конфликты, конкурировать, говорить «нет» авторитетам и осваивать собственную агрессию как силу.
Но именно эти необходимые навыки часто совпадают с тем, что общество, школа и семья клеймят как «плохое поведение». Мальчика, который дерется, не слушается, оспаривает авторитеты, называют «трудным» и стыдят, подавляя в нем живую, витальную энергию. В результате общество получает «хорошего мальчика» - удобного, послушного, управляемого, который не спорит и не перечит.
Но цена этого удобства - утрата способности говорить «нет», чувствовать свои границы, отстаивать себя и доверять собственному мнению.
Во взрослой жизни такой мужчина часто оказывается неспособен к здоровой конкуренции, терпит нарушение своих границ, эксплуатацию и носит в себе глухой гнев на весь мир, потому что его научили быть удобным для других, но не научили быть собой.
Парадокс современной гендерной динамики в том, что многие женщины, декларируя равенство и независимость, на практике активно эксплуатируют архаичные представления о мужском долге. Механизм манипуляции строится на бессознательном (а иногда и вполне осознанном) использовании мужской травмы долженствования: мальчика с детства учили, что он обязан — обеспечивать, защищать, терпеть, решать проблемы. Во взрослой жизни эта установка превращается в золотую жилу для манипулятора. «Ты же мужчина», «настоящий мужик должен», «я за тебя замуж вышла, а ты...» — эти фразы работают как гипнотическое внушение, потому что попадают прямо в уязвимое место мужской психики: в страх оказаться «недостаточным мужчиной». Особенно изощренная форма манипуляции — постепенное расширение зоны ответственности: сначала «ты должен меня содержать» (в ситуации, где женщина вполне способна содержать себя сама), затем «ты должен исполнять мои желания и прихоти», затем «ты должен догадываться, чего я хочу, не спрашивая».
Мужчина оказывается в ловушке: если он отказывается, он «плохой», если соглашается — теряет себя и свои границы. Часто это подается под соусом «заботы» или «любви»: «если бы ты меня любил, ты бы сделал». Здесь любовь превращается в разменную монету, в инструмент торга. В психоаналитическом смысле такая женщина проецирует на мужчину фигуру «идеального отца», которого у нее не было, или «всемогущего мужа», который закроет все ее экзистенциальные дыры.
Мужчина же, несущий в себе травму долженствования, часто соглашается на эту роль, потому что она дает ему иллюзию нужности и значимости. Но плата за это — постепенное истощение, накопление глухой обиды и неизбежный кризис, когда он либо «выгорает» и уходит, либо ломается под грузом непосильных ожиданий. Здоровые отношения возможны только там, где «ты должен» заменяется на «я хочу» с обеих сторон, а ответственность распределяется не по половому признаку, а по реальным возможностям и взаимным договоренностям.
Но именно эти необходимые навыки часто совпадают с тем, что общество, школа и семья клеймят как «плохое поведение». Мальчика, который дерется, не слушается, оспаривает авторитеты, называют «трудным» и стыдят, подавляя в нем живую, витальную энергию. В результате общество получает «хорошего мальчика» - удобного, послушного, управляемого, который не спорит и не перечит.
Но цена этого удобства - утрата способности говорить «нет», чувствовать свои границы, отстаивать себя и доверять собственному мнению.
Во взрослой жизни такой мужчина часто оказывается неспособен к здоровой конкуренции, терпит нарушение своих границ, эксплуатацию и носит в себе глухой гнев на весь мир, потому что его научили быть удобным для других, но не научили быть собой.
Парадокс современной гендерной динамики в том, что многие женщины, декларируя равенство и независимость, на практике активно эксплуатируют архаичные представления о мужском долге. Механизм манипуляции строится на бессознательном (а иногда и вполне осознанном) использовании мужской травмы долженствования: мальчика с детства учили, что он обязан — обеспечивать, защищать, терпеть, решать проблемы. Во взрослой жизни эта установка превращается в золотую жилу для манипулятора. «Ты же мужчина», «настоящий мужик должен», «я за тебя замуж вышла, а ты...» — эти фразы работают как гипнотическое внушение, потому что попадают прямо в уязвимое место мужской психики: в страх оказаться «недостаточным мужчиной». Особенно изощренная форма манипуляции — постепенное расширение зоны ответственности: сначала «ты должен меня содержать» (в ситуации, где женщина вполне способна содержать себя сама), затем «ты должен исполнять мои желания и прихоти», затем «ты должен догадываться, чего я хочу, не спрашивая».
Мужчина оказывается в ловушке: если он отказывается, он «плохой», если соглашается — теряет себя и свои границы. Часто это подается под соусом «заботы» или «любви»: «если бы ты меня любил, ты бы сделал». Здесь любовь превращается в разменную монету, в инструмент торга. В психоаналитическом смысле такая женщина проецирует на мужчину фигуру «идеального отца», которого у нее не было, или «всемогущего мужа», который закроет все ее экзистенциальные дыры.
Мужчина же, несущий в себе травму долженствования, часто соглашается на эту роль, потому что она дает ему иллюзию нужности и значимости. Но плата за это — постепенное истощение, накопление глухой обиды и неизбежный кризис, когда он либо «выгорает» и уходит, либо ломается под грузом непосильных ожиданий. Здоровые отношения возможны только там, где «ты должен» заменяется на «я хочу» с обеих сторон, а ответственность распределяется не по половому признаку, а по реальным возможностям и взаимным договоренностям.
И все же, при всей глубине и многослойности мужских внутриличностных конфликтов, у современного мужчины есть главное, чего не было у его предков - возможность осознанного выбора. Путь исцеления начинается с мужественного взгляда на собственную жизнь.
Первый шаг — вернуться в начало и проанализировать первичные условия своего существования: в какой семье он рос, какую роль играл в этой системе, какие стратегии выживания и близости усвоил с детства.
Второй — отдельно исследовать отношения с матерью и отцом, увидеть, где была любовь, а где — эмоциональная эксплуатация, где — реальность, а где — проекции и невротические требования.
Третий шаг — посмотреть на родительскую пару как на модель: какие сценарии отношений впитались бессознательно, что из этого он повторяет в своей жизни сегодня, а что хотел бы изменить.
Четвертый — проанализировать свой опыт социализации: как складывались отношения со сверстниками, был ли он принят в группе или отвергнут, насколько сильно в нем живет потребность соответствовать коллективным ожиданиям семьи и общества, и не слишком ли дорогую цену он платит за эту принадлежность.
Пятый — честно признать, как на нем сказываются гендерные стереотипы, в каких местах они помогали ему, а в каких — душили и калечили.
И наконец, самое главное и сложное: отделить зерна от плевел.
Понять, что из всего этого - действительно его, ценное, твое, что хочется взять с собой в будущее. А что — чужое, навязанное, травматическое — можно с благодарностью (или с болью) отпустить, пересмотреть и убрать, чтобы наконец-то освободить место для настоящего.
Это часто не работа на один день и даже не на один год. Это путь длиною в жизнь. Но это и есть та самая подлинная мужественность — не соответствие чужим ожиданиям, а мужество идти своим путем.
Автор : Анастасия Дивеева
Первый шаг — вернуться в начало и проанализировать первичные условия своего существования: в какой семье он рос, какую роль играл в этой системе, какие стратегии выживания и близости усвоил с детства.
Второй — отдельно исследовать отношения с матерью и отцом, увидеть, где была любовь, а где — эмоциональная эксплуатация, где — реальность, а где — проекции и невротические требования.
Третий шаг — посмотреть на родительскую пару как на модель: какие сценарии отношений впитались бессознательно, что из этого он повторяет в своей жизни сегодня, а что хотел бы изменить.
Четвертый — проанализировать свой опыт социализации: как складывались отношения со сверстниками, был ли он принят в группе или отвергнут, насколько сильно в нем живет потребность соответствовать коллективным ожиданиям семьи и общества, и не слишком ли дорогую цену он платит за эту принадлежность.
Пятый — честно признать, как на нем сказываются гендерные стереотипы, в каких местах они помогали ему, а в каких — душили и калечили.
И наконец, самое главное и сложное: отделить зерна от плевел.
Понять, что из всего этого - действительно его, ценное, твое, что хочется взять с собой в будущее. А что — чужое, навязанное, травматическое — можно с благодарностью (или с болью) отпустить, пересмотреть и убрать, чтобы наконец-то освободить место для настоящего.
Это часто не работа на один день и даже не на один год. Это путь длиною в жизнь. Но это и есть та самая подлинная мужественность — не соответствие чужим ожиданиям, а мужество идти своим путем.
Автор : Анастасия Дивеева
ВИДЕО НА ТЕМУ МУЖСКИХ ТРАВМ