Для любого человека, тем более ребёнка, потеря зрения это крушение всей вселенной. Это исчезновение всего того, что ты только начинал узнавать! Психологи называют такие моменты экстремальными или пограничными ситуациями. Это события, которые срывают защитные покровы иллюзии безопасной реальности и ставят нас лицом к лицу с самой простой и самой страшной правдой: я хрупок, я уязвим, я не могу контролировать всё, что происходит вокруг, мир не всегда справедлив..

Отец Луи, простой ремесленник, мог бы сдать сына в приют для калек. Такая участь ожидала почти всех детей инвалидов в те времена.
Но он поступил иначе. Он взял кусок дерева и вырезал из него буквы. Луи водил по ним пальцами и учился читать. Его пальцы стали глазами. Со временем лух обострился до предела: он узнавал шаги каждого члена семьи, различал, где скрипит половица, а где шуршит мышь. Так началась его компенсация.
Первая стратегия адаптации, укрепившая веру в то, что он сможет справиться.

В 1821 году в институт пришёл отставной капитан Шарль Барбье. Он принёс систему ночного письма, которую разработал для солдат.
Это были точки и тире, выбитые на плотной бумаге. Их можно было читать в темноте, не зажигая огня. Луи, которому тогда было двенадцать лет, пришёл в восторг! Он нащупал эти выпуклости пальцами и почувствовал: вот оно. Вот он ключ.

Но система Барбье была несовершенна. Она состояла из двенадцати точек, была громоздкой и трудной для запоминания. Она передавала звуки, а не буквы, и требовала большого объема запоминания. Большинство учеников махнули на это рукой. Слишком сложно.
Луи взял шило. То самое шило, которое когда‑то лишило его зрения. И начал прокалывать бумагу. Пожалуй, это один из самых символических моментов его истории. Инструмент травмы стал инструментом освобождения. Мы не можем изменить то, что с нами случилось, но мы можем изменить то, что мы делаем со случившимся.

Брайль упрощал, сокращал, убирал лишнее. И в конце концов создал систему из шести точек, которая помещалась буквально под кончиком одного пальца. Каждая буква, каждая цифра, каждый знак препинания, умещались в этом крошечном пространстве.

Ему было всего пятнадцать лет. Пятнадцать лет подростку, изменившему мир!
Он показал свою систему директору института. Тот похвалил юношу, а затем.. запретил её использование. Учителя не хотели переучиваться и переучивать. Проще и удобней для них оказалось "по старинке".

Директор приказал сжечь все экземпляры книги Брайля, оставив лишь один. Это была третье потрясение. Отвержение и предательство, способна уничтожить любого, кто не обладает внутренними опорами.

Но Луи обладал. Психолог Ирвин Ялом, который много писал о том, как мы справляемся с кризисами, говорит о четырёх главных данностях нашего существования: смерть, свобода, изоляция и бессмысленность.
В тот момент Брайль столкнулся с изоляцией в её самом чистом виде. Он был один против всей системы. Один в поле воин. Никто не понимал его. Никто не поддерживал. Не верил. Именно в такой изоляции рождается либо отчаяние, либо подлинная жизнь. Брайль остался верен себе, даже когда казалось весь мир отвернулся.
Он продолжал учить своих товарищей тайно. Ночью, в коридорах. Он передавал знания буквально из рук в руки, от одного слепого мальчика к другому. Система жила вопреки запретам. Брайль знал: он прав. Ему не нужно было одобрение.

Жизнь Брайля была удивительно наполненной, вопреки всем обстоятельствам. Он не замыкался в своей боли и не превращался в озлобленного отшельника. Напротив, он становился всё более влиятельной фигурой в институте. Уже в четырнадцать лет его назначили руководителем мастерских, где он учил младших учеников ремеслу, показывая им, как можно создавать вещи руками. Он преподавал историю, географию, алгебру.

Ученики любили его за мягкость и терпение, за то, что он никогда не повышал голоса и всегда находил слова поддержки. Исследователи даже предполагают, что если бы он не потерял зрение, то, скорее всего, стал бы выдающимся математиком, настолько его ум был остр, что он выучил на слух латынь, древнегреческий, итальянский, испанский и английский языки!
Он мог сидеть в тишине кабинета и решать в уме сложнейшие уравнения.

Параллельно с учебой и работой над шрифтом, Брайль развивался как музыкант. Он прекрасно играл на пианино и органе, а также на виолончели. В шестнадцать лет он получил оплачиваемое место органиста в парижской церкви Сен-Николя-де-Шан, а позже служил в церкви Сен-Венсан-де-Поль. Музыка стала для него еще одним алфавитом и языком, на котором он говорил с миром.
В девятнадцать лет он уже был принят на должность репетитора в том самом институте, где сам когда-то учился, а затем стал профессором.
К двадцати годам он опубликовал свою систему в брошюре «способ написания слов, музыки и песнопения с помощью точек», а к двадцати восьми Брайль закончил перевод трёхтомного учебника истории Франции, напечатанного его шрифтом.
В 1839 году он также ввёл систему, которая позволяла кодировать текст точками так, что его могли читать как зрячие, так и слепые люди.

Брайль не был замкнутым гением. Он был открытым, любящим своё дело человеком. Он ходил на концерты, общался с коллегами, помогал деньгами тем, кто нуждался больше него и никому об этом не рассказывал.
Его письма к директору института доктору Пинье дышали скромностью и достоинством. Он не требовал, он просил и всегда оставлял собеседнику пространство для отказа.

В сорок лет здоровье Брайля серьёзно пошатнулось. Туберкулёз, который, вероятно, начался ещё в юности, подтачивал лёгкие с каждым годом всё сильнее. Ему пришлось оставить преподавание, которое он так любил. Почти не вставая с постели он продолжал работать. Дорабатывал систему для музыки и математики. Зная, что умирает он думал о тех, кто нуждается в этой системе.
Луи Брайль умер в 1852 году в возрасте сорока трёх лет.

Он ушёл в тишине, без славы, наград, без благодарностей тех, кто мог бы оценить его вклад. Но в целом он не жаловался. В одном из последних писем он написал: «Господу было угодно, чтобы перед моими глазами всегда стояло ослепляющее великолепие вечной надежды».

После смерти друзья нашли коробку с надписью «Сжечь, не открывая». Нарушив запрет, они обнаружили внутри сотни долговых расписок. Брайль отдавал почти всё своё скромное жалованье нуждающимся ученикам, никому об этом не рассказывая.

Всего через два года после его смерти Франция официально приняла шрифт Брайля. Затем его принял весь мир. Он не дожил до этого всего два года.. Но, возможно, он знал, что его дело продолжит жить.
Но, возможно, он знал, что его дело продолжит жить. Именно это и было его надеждой.

Прошло почти два столетия с тех пор, как Луи Брайль создал свою систему, и она не только не устарела, но и даже обрела новую жизнь в цифровом мире. Сегодня шрифт Брайля остаётся незаменимым инструментом, который открывает перед незрячими и слабовидящими людьми двери к образованию, работе и полноценному участию в жизни общества. 

Техника чтения остаётся той же, что и двести лет назад: человек проводит подушечками указательных пальцев по строке слева направо, распознавая комбинации выпуклых точек. Новички обычно читают со скоростью двадцать-тридцать слов в минуту, а опытные читатели могут достигать ста слов в минуту.

Сегодня существуют специальные брайлевские дисплеи. Это тактильные устройства, которые подключаются к компьютерам и смартфонам, позволяя «читать» текст с экрана. Программы в режиме реального времени переводят любой текст в шрифт Брайля.

Во всём мире существуют специальные библиотеки для слепых, где хранятся книги на Брайле, и в Петербурге таких библиотек всего две, и они остаются почти единственными местами, где можно найти брайлевские издания, но мир меняется: создаются электронные библиотеки, оцифровываются учебники, растёт число доступных материалов.
Вот так система, созданная одним человеком почти два века назад, по-прежнему даёт миллионам людей право жить полноценной жизнью.

История Луи Брайля и тот факт, что его шрифт продолжает жить и развиваться спустя почти два столетия, снова и снова возвращают нас к одному из самых сложных психологических вопросов: может ли в травматическом опыте быть смысл и дар?

Когда трехлетний Луи ослеп, никто не мог предположить, что этот момент станет началом чего-то великого. Мать, державшая ладонь на его окровавленном лице, испытывала только боль. Отец, вырезавший буквы из дерева, скорее всего испытывал только отчаяние.
И сам Луи, погружавшийся во тьму, не мог знать, что его слепота однажды подарит миру нечто важное. В тот момент, в тот день, в тот год дар был абсолютно невидим.
И это, пожалуй, самое важное, что нам нужно помнить о травме. Дар никогда не лежит на поверхности. Он не открывается сразу. Он не говорит: «Я здесь, посмотри на меня, всё не так уж плохо!». Нет. Дар это потенциал, который может возникнуть позже, в долгом и мучительном процессе переработки, осмысления и личной трансформации. Пока человек находится внутри кризиса, в эпицентре травмы, внутри рухнувшего мира, он не способен и не должен видеть никакого дара. Это естественно и нормально.

Брайль не говорил в юности: «Как замечательно, что я ослеп, теперь передо мной открывается много альтернативных возможностей познать мир». Он страдал. Он был зависим. Терпел унижение в различных группах. Он сталкивался с отвержением и обесцениванием.
И в эти моменты не было осознания дара. Была боль, несправедливость, тяжёлая, изматывающая работа. Но каждый день он продолжал выбирать то, во что верил. Дар проявился гораздо позже. Он стал результатом тысяч часов работы, как итог бессонных ночей с шилом в руках, как ответ на вопрос «что я могу сделать с тем, что со мной происходит?», который Брайль задавал себе снова и снова.

Даже тогда, когда шрифт был создан, Брайль не воспринимал свою слепоту как подарок. Он воспринимал её как факт. Как обстоятельство, с которым важно научиться жить.
Только спустя годы, спустя десятилетия, спустя столетия мы можем оглянуться и сказать: «Посмотрите, какая удивительная вещь родилась из этой травмы!».

Экзистенциальные психологи говорят о том, что смысл никогда не даётся нам готовым. Он не лежит где-то рядом, около события.
Смысл рождается в процессе, в действии, в ответе на вызов ситуации. И дар травмы это не то, что мы получаем в момент удара судьбы. Это то, что мы создаём и строим сами из обломков. То, что появляется, когда мы перестаём спрашивать «почему это со мной произошло?» и начинаем спрашивать «для чего это со мной произошло?».

Сегодня, когда мы видим шрифт Брайля на банкоматах, в лифтах, на упаковках лекарств, мы видим готовый дар. Мы видим результат. Мы не видим слёз, не видим отчаяния. Мы видим только аккуратные точки.
И это создаёт иллюзию, что травма и дар всегда идут рука об руку. Что стоит только пережить кризис, и ты обязательно изобретёшь что-то гениальное. Но это довольно наивная иллюзия. Она делает травму чем-то вроде инвестиции, которая обязательно принесёт дивиденды. А это не так. Травма не обещает дара. Она не гарантирует ничего, кроме боли. Дар это всегда усилие и выбор человека.

Автор : Анастасия Дивеева